Межиров Александр Петрович - биография




Межиров Александр Петрович (1923–2009), русский советский поэт, переводчик.

Родился 6 сентября 1923 в Москве, в семье юриста.

Биографические сведения о поэте крайне скупы. Редкие самопризнания отчасти компенсируют неизбежные пробелы. «Дом, в котором я родился и рос, – вспоминал он в 1995, – и теперь стоит на берегу Москвы-реки, окнами на Кремлевскую набережную и Лебяжий переулок. На другом берегу – Замоскворечье, Болотный рынок, Кадашевские бани, купеческие особняки в тихих переулках, особый, еще не разбавленный замоскворецкий говорок». Невдалеке находился Храм Христа Спасителя, куда водила в детстве няня, и свидетелем сноса которого был Межиров. Через реку – знаменитый «Дом на набережной» (ему посвящен роман Ю.В.Трифонова), где жила партийная элита и в конце тридцатых годов происходили регулярные аресты.

Межиров относится к поколению, на плечи которого пришлись все тяготы войны: «В сорок первом году, через несколько недель после выпускного вечера, я ушел на фронт. Воевал солдатом и заместителем командира стрелковой роты на Западном и Ленинградском фронтах, в Синявинских болотах».

В 1943 вступил в коммунистическую партию. В том же году, тяжело раненый, контуженный, был демобилизован. Вернувшись в Москву, посещал исторический факультет МГУ, прослушав там полный курс в качестве вольнослушателя, и одновременно учился в Литературном институте им. А.М.Горького, который окончил в 1948. Вся его дальнейшая жизнь связана с литературой. В газете «Комсомольская правда» от 23 марта 1945 появилась первая публикация – стихотворение В сорок первом. Вскоре начинает печататься в таких изданиях, как «Комсомольская правда», «Литературная газета», журналы «Знамя» и «Новый мир».

В военных стихах Межирова картины войны чередовались с картинами мирной жизни, за военными событиями всегда присутствовало воспоминания о днях тишины.

Факты и события частной жизни автора преображены в художественные образы, перед читателем – биография лирического героя, а не автора. Поэзия Межирова, в широком смысле слова, это роман со сквозными лейтмотивами, разыгрываемый по законам искусства. Это заявлено уже в названии первой книги Дорога далека (1947), перефразирующем четверостишие Н.И.Глазкова: Я сам себе корежил жизнь, / Валяя дурака. / От моря лжи до поля ржи / Дорога далека. Стихи эти, опубликованные много позднее, были прекрасно известны в литературной среде, знал их и Межиров, великолепный знаток русской поэзии, «поэтический всезнайка», способный часами читать стихотворение за стихотворением.

Один из главных лейтмотивов в поэзии Межирова – «двойничество», возникший еще в 1944 (дату назвал сам автор, что отнюдь не типично, ведь даже в Избранном он принципиально не указывает, когда написано то или иное произведение) в стихотворении Человек живет на белом свете…, где сопоставляются две судьбы – неизвестного человека, который живет мирной жизнью, входит в теплый дом с мороза, поднимается по лестнице в свою квартиру, и лирического героя, от чьего лица написано стихотворение, человека, который лежит в холодном кювете, заметаемый снегом, ожидая приказа к атаке. Мотив этот развивается, варьируется. Впоследствии стихотворения, посвященные жизни таких «двойников», были объединены в поэме Alter ego, куда упомянутые стихи включены в качестве пролога. Опубликованная в сборнике Под старым небом (1976), поэма затем была вновь рассыпана на отдельные произведения.

«Раздвоенность» отнюдь не случайна. Межиров недаром утверждал в стихах, полемически заостряя ситуацию, что у него две книги: Дорога далека, оплаченная «страданьем плоти», и Ветровое стекло, которую он «выстрадал сполна духовно». На самом деле за первым последовали сборники Новые встречи (1949), Коммунисты, вперед! (1955), Возвращение (1955), «Разные годы (1956). Лишь затем появился сборник Ветровое стекло (1961) – по слову автора именно книга, то есть цельное художественное образование («…специально задумать и написать книгу стихов невозможно. Она может сложиться или не сложиться, как складывается или не складывается жизнь», – сказал он позднее).

Таким образом очерчены два круга тем. Стихи о войне, среди них ставшее впоследствии хрестоматийным стихотворение Музыка, где вновь разрабатывается тема если не «двойничества», то сопредельного, параллельного существования самых разных и незнакомых между собой людей: Стенали яростно, / навзрыд, / Одной-единой срасти ради / На полустанке – инвалид / И Шостакович в Ленинграде», и не менее известные Календарь, Утром, Воспоминание о пехоте, Коммунисты, вперед!. Герой их, «нежный отрок, еще не остывший от игр и мечтаний» (Л.Аннинский). В нем живет мальчишество, нерастраченная детскость. Он может вскрыть банку сгущенного молока, высунуть руку из окна поезда и смотреть, как длинная сладкая нить вьется вдоль идущего на фронт эшелона, не задумываясь, что потом он не раз вспомнит о своем ребячестве, грызя фронтовой сухарь (Проводы).

И тот же герой, уже возмужавший, ищет свое место в послевоенном мире. Для этого круга тем характерна Баллада о цирке, повествующая о жизненном пути героя от рождения в цирковом шарабане, через войну, к литературе. Вертикальная стена, по которой он ездит на мотоцикле (популярный довоенный и послевоенный зрелищный номер) предстает новым кругом дантовского ада. «Но это все-таки работа…», – уговаривает он себя, признавая при том, что номер «ложный». Цирковая тема присутствует и в других стихотворениях.

«Разорванность» (вариант «двойничества») существует и в неявном, однако напрашивающемся сопоставлении большого мира, родины с ее просторами, приметами которой стали для автора такие московские уголки, как Лебяжий переулок и Арбат до реконструкции, – и от сборника к сборнику приобретающего все более конкретные черты мира спорта, искусства, мира профессиональных игроков, кастового и потому для многих враждебного. Балетные студии, мастерские художников, ипподром, бильярдная, карточный стол – места, где случайность может разрушить то, чего добиваются упорным трудом, неделями и месяцами репетиций и тренировок, но где везение либо азарт и дерзость способны принести внезапный успех, становятся для лирического героя в каком-то смысле заменой большого мира.

В такой художественной системе, независимо от авторских намерений, некоторые произведения воспринимаются как аллегории. Таковы стихи Мы под Колпином скопом стоим, / Артиллерия бьет по своим, стихотворение Закрытый поворот, где желание вписаться в этот закрытый поворот опять-таки аллегорично (здесь и смелость, и безрассудство, и вызов, брошенный опасности). Для стихов этого периода характерно и стремление к афористичности, иногда в ущерб стилю: До тридцати – поэтом быть почетно / И срам кромешный – после тридцати (Всё то, что Гёте петь любовь заставило…).

В начале творческого пути Межиров создал несколько неудачных поэм (На рубежах, Годы Чкалова и др.), где сюжет ослаблен или подменен риторикой, но вскоре осознал, что единица его поэтического мышления – отдельное стихотворение. Отсутствие датировки дает возможность перетасовывать, выстраивать стихи, создавая сверхсюжет.

Произведения Межирова часто издаются, выходят многочисленные сборники: Стихи и переводы (1962), Стихотворения (1963), Прощание со снегом (1964), Ладожский лед (1965), Подкова (1967), Лебяжий переулок (1968), Стихотворения (1969), Невская Дубровка (1970), Поздние стихи (1971), Тишайший снегопад (1974), Недолгая встреча (1975), Времена (1976).

К концу 1970-х поэтика Межирова претерпевает заметные изменения. Тщательно сконструированный поэтический мир приобретает остросовременные черты, прошлое лирического героя подвергается переосмыслению, иногда получает отрицательную оценку.

Рефлексия становится постоянна, однако не очевидна. Данная не впрямую, она также может восприниматься читателем как автопризнание лирического героя, переплетенное с биографическими мотивами автора.

Драматична судьба персонажа одного из стихотворений – игрушечного мастера, выступающего в роли демиурга (разумеется, речь идет о любом творце, в частности, о литераторе): Он был умен, бездушен, пустотел, – / Слагая строки полые, тугие, / Чем занимался и чего хотел, – Сказать неправду лучше, чем другие (Мастер). Созданные им игрушки – Петрушки, Матрешки и Буратино – многое у него переняли и «простерли» над своим создателем «непререкаемую власть». Теперь мастер и его творения связаны навсегда, они цепляются друг за друга, чтобы не упасть, не потерять равновесия.

Цирковая тема, как бы завершив круг, возвращается к исходной точке: Быть может, номера у нас и ложные, – / Но все же мы работаем без лонжи, – / Упал – пропал, костей не соберешь. / Так размышляет он. И тем не менее – / Сомнительное самоутешение (Зима).

«Чужое», заимствованное слово встраивается в текст, столкновение разнородной лексики переходит в словесную какофонию: Позвоню на виллу Сименону, / Сименон ажанам позвонит – / Тары-бары, и тебя без шмону / Выпустят в объятья аонид (Alter ego). С одной стороны, так выражается жесткая ирония, почти сарказм поэта по отношению к описываемым характерам и ситуациями – быту богемы, псевдоинтеллектуалов, нуворишей, сильных мира сего (в действительности – замкнутого мирка), с другой стороны какофония эта противопоставлена высокой музыкальности, наличие которой в стихах Межирова неоднократно отмечали критики.

В 1970-х книги Межирова выходят чуть реже, но регулярно. Это сборники Очертанья вещей (1977), Медальон (1979), Избранные произведения в двух томах (1981), Тысяча мелочей (1984), Теснина (1984), Закрытый поворот (1985).

За сборник Проза в стихах (1982, 1989), где новая поэтика полностью утвердилась, Межиров был награжден Государственной премией СССР (1986).

Религиозные мотивы, неявно присутствовавшие и прежде, здесь превращаются в мотивы эсхатологические. Ожидание Страшного суда все томительней, все напряженней. Такая трактовка очевидна в свете событий, определивших судьбу Межирова. Привычный ход жизни был в одночасье сломлен, весь порядок жизни нарушен. Работа над стихами и переводами – Межиров активно переводил литовских и особенно грузинских поэтов – ушла в прошлое.

В январе 1988 машина, за рулем которой находился Межиров, сбила человека. Межиров скрылся с места аварии, пешеход скончался. Этот поступок, никак не вязавшийся с образом фронтовика, интеллигента, носителя высоких нравственных норм, и тайная неприязнь писательской публики к удачливому и преуспевающему собрату по перу стали причиной долгого разбирательства в Союзе писателей и резкого общественного осуждения. Межиров, в конце концов, не выдержал остракизма. В 1994 он уехал в США. До отъезда увидели свет только книги Избранное (1989) и дважды изданная Бормотуха (1989, 1991).

Книга Межирова Поземка (1997), где наряду со старыми стихами напечатаны и новые, продемонстрировала изменения в строе стиха: «чужое» слово почти сходит на нет, но утрачена и музыкальность. Привычная языковая стихия будто бы отчуждается, волею случая поэт обречен убыванию слова / Неродного-родного (Потому что непреодолима граница…). Тяжкое признание в устах литератора, для которого русская культура была почти всем. И томит вопрос без ответа: За что? За то, что может быть однажды / Из вас случиться с каждым и любым… (Набросок).

Возвращение Межирова к российской аудитории началось с телепередачи, показанной по центральному телевидению осенью 2003 и приуроченной к восьмидесятилетию поэта. Умер Межиров 22 мая 2009 в Нью-Йорке.






Опрос пользователей сайта
Справедливо ли был отлучен от церкви Толстой Лев Николаевич?
да
нет
сомневаюсь
не актульно
не думал
не читал
не знаю кто такой
Результаты
 
2007 - 2014 © Aphorisme.ru - собрание афоризмов: афоризмы и мудрые мысли, крылатые фразы, высказывания, выражения, цитаты и изречения.
Администрация сайта не несет ответственности за достоверность указанной информации в рекламных материалах и объявлениях на сайте.
Яндекс цитирования Rambler's Top100